Бунин, окаянные дни
Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!
А. С. Пушкин, Капитанская дочка
Всякая революция на 80% процесс стихийный, хтонический и лишь на 20% рациональный, три русские революции начала двадцатого века не были исключением. В этой статье я продолжу краткий обзор российской публицистики, начатый в предыдущем посте. Сегодня я хотел бы обсудить книгу Ивана Алексеивича Бунина "Окаянные дни", Бунин эти дневники писал с 1918 по 1920 год когда он вместе с нашей страной переживал эпоху революции и гражданской войны.
Дублировать википедию смысла не вижу, но кратко, Бунин родился в обедневшей дворянской семье, учился в гимназии, но не закончил, работал мелким чиновником, в своё время был близок к народникам и толстовцам, был участником литературного кружка "среда", куда также входили Максим Горький, Левитан, Гиляровский, Шаляпин, в 1920 году эмигрировал из Одессы в Константионополь, в конце концов осел в Париже, в 1933 году получил Нобелевскую премию по литературе.
В общем лучше всего о нём скажет эта картинка:
Мы столь многое знаем об обществе, как о совокупности людей, сколь мало мы знаем о каждом конкретном человеке. Перефразируя, жизнь одного трагедия, жизнь миллионов, просто статистика.
Через показ дневников этих людей я хочу отойти от стратегического восприятия событий, так как большинство из нас к стратегии не имеет никакого отношения, к восприятию личностному, персональному, посмотреть на великую историю нашей Родины глазами тех, кто эту историю творил.
– Кому же от большевиков стало лучше? Всем стало хуже и первым делом нам же, народу!
Перебивая ее, наивно вмешалась какая-то намазанная сучка, стала говорить, что вот-вот немцы придут, и всем придется расплачиваться за то, что натворили.
– Раньше, чем немцы придут, мы вас всех перережем, – холодно сказал рабочий и пошел прочь.
Солдаты подтвердили: «Вот это верно!» – и тоже отошли.
Время было очень своеобразное, никто не знал, что делать, не было такой страны еще где 3 революции прошли за такой краткий срок, так уж нам суждено, ежели идти на плаху, так с песнями и плясками.
Нынче все утро бродил по городу. Разговор двух прохожих солдат, бодрый, веселый:
– Москва, брат, теперь ни… не стоит.
– Теперь и провинция ни… не стоит.
– Ну, вот немец придет, наведет порядок.
– Конечно. Мы все равно властью не пользуемся. Везде одни рогатые.
– А не будь рогатых, гнили бы мы теперь с тобой в окопах
Может сложиться впечатление, что для дворянства эти события стали неприятным сюрпризом, что они жили да были, а потом внезапно ранним утром обнаружили социальную напряженность у себя в гостиной, вооруженную и довольно сердитую. Но дворяне это прежде всего воинская каста и для них потрясения это родная стихия, те долгожданные моменты истинного бытия, где они могут ковать будущее своей фамилии. Но потрясения начала двадцатого века были иного рода, чугунным молотом рефлексии звонко ударило по аристократическому котелку, гудело знатно.
– Поздний вечер, сижу и читаю в кабинете, в старом спокойном кресле, в тепле и уюте, возле чудесной старой лампы. Входит Марья Петровна, подает измятый конверт из грязно-серой бумаги:
– Прибавить просит. Совсем бесстыжий стал народ.
Как всегда, на конверте ухарски написано лиловыми чернилами рукой измалковского телеграфиста: «Нарочному уплатить 70 копеек». И, как всегда, карандашом и очень грубо цифра семь исправлена на восемь, исправляет мальчишка этого самого «нарочного», то есть измалковской бабы Махоточки, которая возит нам телеграммы. Встаю и иду через темную гостиную и темную залу в прихожую. В прихожей, распространяя крепкий запах овчинного полушубка, смешанный с запахом избы, стоит закутанная заиндевевшей шалью, с кнутом в руке, небольшая баба.
– Махоточка, опять приписала за доставку? И еще прибавить просишь?
– Барин, – отвечает Махоточка, деревянным с морозу голосом, – ты глянь, дорога-то какая. Ухаб на ухабе. Всю душу выбило. Опять же стыдь, мороз, коленки с пару зашлись. Ведь двадцать верст туда и назад…
С укоризной качаю головой, потом сую Махоточке рубль. Проходя назад по гостиной, смотрю в окна: ледяная месячная ночь так и сияет на снежном дворе. И тотчас же представляется необозримое светлое поле, блестящая ухабистая дорога, промерзлые розвальни, стукающие по ней, мелко бегущая бокастая лошаденка, вся обросшая изморозью, с крупными, серыми от изморози ресницами… О чем думает Махоточка, сжавшись от холоду и огненного ветра, привалившись боком в угол передка?
В кабинете разрываю телеграмму: «Вместе со всей Стрельной пьем славу и гордость русской литературы!» Вот из-за чего двадцать верст стукалась Махоточка по ухабам.
Я хочу чтобы люди прочитали как есть, без чьей-то интерпретации. Сколько людей, столько и мнений, и благодаря социальным потрясениям у нас есть возможность услышать тех чей голос иначе был бы заперт в тишине.
«Всем, всем, всем! Дети трудового народа социалистической Украины! Авантюрист, пьяница, прислужник своры старого режима, попов и помещиков, маменькиных сынков, Григорьев, открыл свою настоящую личину, окружил себя стаей черных воронов с засаленными рожами… Проповедует о том, якобы большевики желают запречь в коммуну… меж тем как коммунисты никого не заставляют вступать, а только разъясняют, как всякий тоже знает, что не дело большевиков распинать Христа, который учил тому же и, будучи Спаситель, восстал против богачей… Такая нелепая провокация, сочиненная в пьяном виде, конечно, не могла подействовать… Ура, долой авантюриста, который вздумал выкупаться в крови проголодавшихся рабочих… Мы должны изловить сутенеров и предателей и предать их в руки рабочих и крестьян…» Подписано так: «Товарищи Дятко, Голубенко, Щаденко», – Это вроде того, как если бы я подписался: господин Бунин.
До смешного доходило, пир во время чумы, форменный цирк, как на это можно было смотреть трезвым взглядом я не понимаю, полагаю и остальные не понимали, поэтому пили безбожно, я был бы не удивлен, если бы часть солдат после заверешния гражданской войны протрезвев спросили бы куда дели царя.
«Весело и радостно в клубе имени товарища Троцкого. Большой зал бывшего Гарнизонного Собрания, где раньше ютилась свора генералов, сейчас переполнен красноармейцами. Особенно удачен был последний концерт. Сначала исполнен был „Интернационал“, затем товарищ Кронкарди, вызывая интерес и удовольствие слушателей, подражал лаю собаки, визгу цыпленка, пению соловья и других животных, вплоть до пресловутой свиньи…»
Всё кажется простым и понятным, когда смотришь на события издалека будучи вооружен послезнанием, но все мы люди, и руки наши коротки, а память и того короче. Очень советую прочитать эту книгу, это вам даст более глубокое понимание тех событий, время было сложное и мнение обозначенное в школьной программе реальность отражает далеко не полностью.
Я хочу написать несколько статей где представлю точки зрения людей, которые непосредственно были очевидцами важных для нашей истории событий, у меня дальше по плану дневники Достоевского, Дзержинского, Хрущева, Егора Гайдара, буду рад если вы подпишитесь и прочитаете.
